![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
lubeliaИзвините. Но буду записывать до конца все, что мне тут приходит в голову. Потому что нужно, потому что может оказаться важным - так же, как мне сейчас кажутся безмерно важными записи старых спектаклей, которые я не увижу никогда. Потому что мне-то сейчас представляется, что Пилат был всегда, что это одна из таких невидимых опор мироздания - что вот выходит регулярно Пилат на сцену, мистерия творится, мир стоит на месте...
А на самом-то деле нифига это не так! Это мне свезло - и я не видела, как он одиннадцать лет этой роли ждал. Пилат, который для меня - по внутреннему ощущению - пребывал всегда - на самом-то деле играется только с прошлой зимы (и еще несколько спектаклей в 2000 году, да). И сейчас каждый спектакль драгоценен - да, вроде бы пока все хорошо, никаких перестановок актерских составов, и мне кажется, что так было всегда - и так будет всегда. Но - трезво понимая - мало ли что, я буду вас утомлять, записывая все свои размышлизмы - вдруг они потом кому-то окажутся важны В конце-концов всегда можно сделать фильтр по тегу, тег я ставлю.
...Мысль пришла при просмотре спектакля с Матвеем-Лакомкиным (с Матошином как-то по другому смотрелось). А Лакомкин как-то очень убедительно передавал просьбу о Пилате - и пришла мне в голову идея посмотреть на происходящее глазами Матвея.
И получается, блин, следующее, если трезвым взглядом-то посмотреть. Прокуратор без проблем впускает к себе безумного бродягу, терпит его обвинения (да, спрашивает, как он смеет?, да, обрывает резким "молчи!" - но ни разу не отвечает угрозой, а по логике-то мог... Иешуа вон поначалу Крысобою сдал, чтоб вежливости научить) ). Предлагает еду, предлагает помощь. Просит об очень важном для себя, предельно важном - и проглатывает отказ (опять же, без проблем мог бы отнять, как Левий и испугался). И сам делится в ответ тем, что у него есть, а у Левия нет - последними словами Иешуа (хотя, "трусость" все-таки приберегает только для себя). Левий просто не понимает еще, что ему досталось: да, он присутствовал при казни и участвовал в погребении. Но Пилат - последний - разговаривал с Ним о важном, а Афраний - последним разговаривал вообще. И Пилат ему напоминает об Учителе, одергивает, передает Его слова - в тот момент когда Левий почти ослеп от боли и ненависти. При том, что Пилат-то вообще сам на последнем пределе. "Трусость" от Иешуа по сравнению с прямым обвинением в убийстве от Левия - это действительно очень мягко. На "ты его убил!" Пилат почти всегда просто кричит от боли (иногда шипит от боли, иногда просто просит о пощаде без голоса, но это всегда тот момент, когда терпеть больше уже нельзя. И при этом - момент, после которого он последним усилием собирается и вправляет Левию мозги: почему-то после этого обвинения (которое он тоже принимает - как окончательный приговор) он неожиданно получает право говорить с Левием как старший. Видимо внутреннее право основано на том, что он передает эти слова ровно как свидетель - ни секунды не относя их, собственно, к себе. "Никого не винит" - не винит Левия. Не винит Афрания. Не винит Иуду. А к Пилату - не относится.
Левий последним словам учителя как-то не очень внимает и хочет немедленно кого-то замочить. Тут уж Прокуратор не может сказать, что "убивать нехорошо": он-то, бедолага, убежден, что если б его сейчас прирезали - это было бы наилучшим выходом. Зато на этом месте вступает Афраний: пока любимого Прокуратора поливали словесно - он еще терпел, Прокуратор умный, сам разберется. Прямую угрозу он терпеть уже не намерен. А потом Прокуратор еще и возможность убийства Иуды отсекает.
Фактически: пустил, предложил еду и кров, передал последние слова Учителя, удержал от большого греха, стерпел и принял все обвинения. Думаю, прочухавшись и осознав, Левий несколько переменит мнение о Прокураторе.
(Более того, меня не оставляет упорный глюк на грани фанфига... не из этой реальности, а из той (нашей, собственно?:), в которой Пилат стал святым, почитающимся коптской церковью. Про то как через недельку... ну через две... на крайняк - через три, когда все станет уже окончательно понятно и прекрасно - Левий к нему придет еще раз. Извиняться и рассказывать новости - Пилат имеет на них право. Может еще кого с собой из товарищей прихватит, для убедительности свидетельства.
И тогда может быть как-нибудь обойдется без этих двенадцати тысяч лун, и без пепельного ада в промежутках...)
...Отдельный вопрос, тоже неожиданно пришедший в голову (потому что реальность спектакля неожиданно глубже реальности романа и ближе к ...эээ... как бы это повежливей? к догматическим определениям) - почему этого не произошло, собственно? Что случилось с этим Пилатом дальше - по истечение трех дней? Он уходит в бессмертие сразу после разговора с Левием. Останься жив, останься в Иудее - не мог же не столкнуться со слухами, волнениями? Афранию же разгребать и потом Пилату отчитываться, ну не мог же он на первых христиан так или иначе не выйти? Собственно, самый страшный вариант - это то, что таки вышел, услышал о Воскресении - но не поверил, не принял для себя как возможность - и в частности, поэтому и угодил в свое посмертие. Вариант лайт - таки уехал в свою Кесарию, почти сразу - и доживал, замкнув слух, может быть что-то и слышал, но - мало ли что евреи придумают?
Вариант, который мне представляется самым вероятным (по последнему "Мастеру" представилось именно так), что последствием произнесенного в таком напряжении Приговора (да еще после страшного приступа мигрени и ее экстренного снятия до, после резкого перепада погоды (утром жарища, вечером гроза), после бессонной ночи с беготней и собственноручным убийством, после этого Левия, который - о боги - даже посмотреть на свиток не дал) - был попросту инсульт, встать и оправиться от которого возможности уже не было. Собственно, последние кадры Пилата в этой сцене после "это сделал я" - когда делает шаг вперед - и отшатывается от чего-то в ужасе, разворчивается и по диагонали буквально убегает за сцену... вот где-то тут его и накрывает.
...А от инсульта можно не сразу (надеюсь, это не его случай... но если разговор с Левием - это утро субботы, то как минимум - сутки лежит) - и поэтому к финальной раздаче, на которую, по отзывам, поспевал Афраний - Пилат не успевает.
А на самом-то деле нифига это не так! Это мне свезло - и я не видела, как он одиннадцать лет этой роли ждал. Пилат, который для меня - по внутреннему ощущению - пребывал всегда - на самом-то деле играется только с прошлой зимы (и еще несколько спектаклей в 2000 году, да). И сейчас каждый спектакль драгоценен - да, вроде бы пока все хорошо, никаких перестановок актерских составов, и мне кажется, что так было всегда - и так будет всегда. Но - трезво понимая - мало ли что, я буду вас утомлять, записывая все свои размышлизмы - вдруг они потом кому-то окажутся важны В конце-концов всегда можно сделать фильтр по тегу, тег я ставлю.
...Мысль пришла при просмотре спектакля с Матвеем-Лакомкиным (с Матошином как-то по другому смотрелось). А Лакомкин как-то очень убедительно передавал просьбу о Пилате - и пришла мне в голову идея посмотреть на происходящее глазами Матвея.
И получается, блин, следующее, если трезвым взглядом-то посмотреть. Прокуратор без проблем впускает к себе безумного бродягу, терпит его обвинения (да, спрашивает, как он смеет?, да, обрывает резким "молчи!" - но ни разу не отвечает угрозой, а по логике-то мог... Иешуа вон поначалу Крысобою сдал, чтоб вежливости научить) ). Предлагает еду, предлагает помощь. Просит об очень важном для себя, предельно важном - и проглатывает отказ (опять же, без проблем мог бы отнять, как Левий и испугался). И сам делится в ответ тем, что у него есть, а у Левия нет - последними словами Иешуа (хотя, "трусость" все-таки приберегает только для себя). Левий просто не понимает еще, что ему досталось: да, он присутствовал при казни и участвовал в погребении. Но Пилат - последний - разговаривал с Ним о важном, а Афраний - последним разговаривал вообще. И Пилат ему напоминает об Учителе, одергивает, передает Его слова - в тот момент когда Левий почти ослеп от боли и ненависти. При том, что Пилат-то вообще сам на последнем пределе. "Трусость" от Иешуа по сравнению с прямым обвинением в убийстве от Левия - это действительно очень мягко. На "ты его убил!" Пилат почти всегда просто кричит от боли (иногда шипит от боли, иногда просто просит о пощаде без голоса, но это всегда тот момент, когда терпеть больше уже нельзя. И при этом - момент, после которого он последним усилием собирается и вправляет Левию мозги: почему-то после этого обвинения (которое он тоже принимает - как окончательный приговор) он неожиданно получает право говорить с Левием как старший. Видимо внутреннее право основано на том, что он передает эти слова ровно как свидетель - ни секунды не относя их, собственно, к себе. "Никого не винит" - не винит Левия. Не винит Афрания. Не винит Иуду. А к Пилату - не относится.
Левий последним словам учителя как-то не очень внимает и хочет немедленно кого-то замочить. Тут уж Прокуратор не может сказать, что "убивать нехорошо": он-то, бедолага, убежден, что если б его сейчас прирезали - это было бы наилучшим выходом. Зато на этом месте вступает Афраний: пока любимого Прокуратора поливали словесно - он еще терпел, Прокуратор умный, сам разберется. Прямую угрозу он терпеть уже не намерен. А потом Прокуратор еще и возможность убийства Иуды отсекает.
Фактически: пустил, предложил еду и кров, передал последние слова Учителя, удержал от большого греха, стерпел и принял все обвинения. Думаю, прочухавшись и осознав, Левий несколько переменит мнение о Прокураторе.
(Более того, меня не оставляет упорный глюк на грани фанфига... не из этой реальности, а из той (нашей, собственно?:), в которой Пилат стал святым, почитающимся коптской церковью. Про то как через недельку... ну через две... на крайняк - через три, когда все станет уже окончательно понятно и прекрасно - Левий к нему придет еще раз. Извиняться и рассказывать новости - Пилат имеет на них право. Может еще кого с собой из товарищей прихватит, для убедительности свидетельства.
И тогда может быть как-нибудь обойдется без этих двенадцати тысяч лун, и без пепельного ада в промежутках...)
...Отдельный вопрос, тоже неожиданно пришедший в голову (потому что реальность спектакля неожиданно глубже реальности романа и ближе к ...эээ... как бы это повежливей? к догматическим определениям) - почему этого не произошло, собственно? Что случилось с этим Пилатом дальше - по истечение трех дней? Он уходит в бессмертие сразу после разговора с Левием. Останься жив, останься в Иудее - не мог же не столкнуться со слухами, волнениями? Афранию же разгребать и потом Пилату отчитываться, ну не мог же он на первых христиан так или иначе не выйти? Собственно, самый страшный вариант - это то, что таки вышел, услышал о Воскресении - но не поверил, не принял для себя как возможность - и в частности, поэтому и угодил в свое посмертие. Вариант лайт - таки уехал в свою Кесарию, почти сразу - и доживал, замкнув слух, может быть что-то и слышал, но - мало ли что евреи придумают?
Вариант, который мне представляется самым вероятным (по последнему "Мастеру" представилось именно так), что последствием произнесенного в таком напряжении Приговора (да еще после страшного приступа мигрени и ее экстренного снятия до, после резкого перепада погоды (утром жарища, вечером гроза), после бессонной ночи с беготней и собственноручным убийством, после этого Левия, который - о боги - даже посмотреть на свиток не дал) - был попросту инсульт, встать и оправиться от которого возможности уже не было. Собственно, последние кадры Пилата в этой сцене после "это сделал я" - когда делает шаг вперед - и отшатывается от чего-то в ужасе, разворчивается и по диагонали буквально убегает за сцену... вот где-то тут его и накрывает.
...А от инсульта можно не сразу (надеюсь, это не его случай... но если разговор с Левием - это утро субботы, то как минимум - сутки лежит) - и поэтому к финальной раздаче, на которую, по отзывам, поспевал Афраний - Пилат не успевает.
