![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
lubeliaКратенько (ну или сколько получится).
История опять поменялась и опять сместились акценты: сменился исполнитель роли Иешуа (сегодня был Лакомкин) и, соответственно, поменялся Левий (теперь - Матошин).
И История Пилата снова развернулась очередным углом.
...Головная Боль - о, да. С крайнего места слева видно, как Пилат натыкается на колонну и с усилием приходит в себя, включаясь. И слышен звук, который он тянет - не стон, стон себе позволить нельзя, а эдакий... выдох - долгий-долгий. Но включиться - надо, и, внезапно оказывается, что Пилат - очень... жив. Потому что при виде этого юноши Иешуа - его откровенно накрыло.
Когда Иешуа играл Задохин - это было просто и естественно: перед тобой Истина - как не полюбить-то? Истина - гораздо больше тебя. А с Иешуа-Лакомкином - по-другому: это внезапно - обычная, простая человеческая любовь и сочувствие. Кажется, Пилат встретил тут свою Мечту об Истине - самой Истины он еще не видит, но вот этот человек - который его сильно младше, который явно не слишком опытен, который физическую боль держит хуже, чем привычный Пилат - с его словами о Храме Истины и о том, что все люди добрые - это такая Мечта. Совершенно недостижимая - таких в окружении Пилата нет, такие ему никогда не встречались, и все, что Иешуа говорит - противоречит непосредственному, наблюдаемому опыту. И в этой своей Мечте Пилат одинок (с Афранием они скорее партнеры, чем друзья - спиной к спине драться привычны, а вот лицом к лицу разговаривать - не выходит, да и потребности нет). А Мечту нельзя не полюбить, и после снятия Головной Боли Пилат некоторое время совершенно счастлив тем, как удачно все складывается: вот нашел такого прекрасного человека, нашел решение - увезти его к себе в Кесарию, там - оградить от опасностей и поговорить без помех, рассмотреть...
И забыл о том, что - Мечта, ей не стать реальностью, Царство Истины - никогда не настанет (голос у него сел и половина реплик была без голоса, после того, как прозвучали слова об оскорблении величества). И юноша - при всей своей прекрасности - дурак, дурак, сам же погубит себя этой своей дурацкой верой, и дурацкой упертостью, а что делать-то? Ты - главный, тебе - разруливать. Тем более, что вот и Голова прошла, мысли прояснились, сил - должно хватить.
На второй сцене я словила странное: меня накрыло физическим ощущением ужаса. Понятия не имею, что это было и откуда, потому что я закрылась, когда начала терять контакт с реальностью, но если раскладывать по получившейся истории - да, это Пилат шел разговаривать с Кайифой, четко зная, что это самый главный разговор его жизни. Что он, Пилат, отвечает за сложившуюся ситуацию, отвечает за свой приговор, отвечает за этого юношу, он - один - на острие этой иглы, и это вдруг - дико страшно. Потому что раньше всегда справлялся, привык быть главным, а тут давит предчувствие, что - может и не справится.
И не справляется, да. Потому что один - против Кайифы, против всей Иудеи, даже против Иешуа, который не сделал, дурак, того что от него требовалось, чтобы спастись - вся эта тяжесть на плечах одного Прокуратора, и цепляться - не за что. И он выходит на Приговор, а сбоку видно (с середины зала это не так заметно), как дергаются плечи - как позвонки один за другим из спины вылетают. Однако из без позвоночника, опираясь на воздух - попытается. На "Га-Ноцри" была пауза. Раньше она звучала молитвой, сейчас - нет: человеческая любовь, человека - к человеку, старшего - к младшему... И ее оказывается - недостаточно. Не смог.
А привычка держать себя - побеждает. Прокричав: "Варраван!" - он пытается выпрямиться: уже все, сделано, надо - вот это - принять и как-то... дальше. Только его выгибает назад дугой, судорогой, потому что дальше, с этим - нельзя.
... Можно. В первой сцене второго действия он снова вполне Прокуратор - собран, деятелен, планы строит... Кажется, просто старательно гонит от себя осознание - например, чтобы доделать дела: Казнь, Похороны, Месть. Потому что если вдруг позволить себе остановиться и впустить в себя Бессмертие - то тут же и станет ясно, что хребет-то - упс...
А во второй сцене - таки упс. Все, все сделал, больше держать себя нет нужды. И он движется теперь медленно и осторожно (как под водой, да). Потому что это Дно - и ниже уже будет только бал у Сатаны. Потому что тут уже нельзя - да и смысла нет - держать какое-то лицо (ну то есть по инерции-то держит, но это именно - инерция), потому что вот услышать отчет Афрания, услышать о Погребении - и все.
Афраний в этот раз не хромал - потому что Иуду мочил явно Прокуратор самолично. Потому что это опять то, что он может и должен сделать - сам. Один. Как всегда - сам и один, под свою ответственность.
Матошин-Левий. Говорит с Прокуратором отчетливо на равных - с ненавистью. Они оба старше Иешуа, для обоих Он - одновременно недостижимая Мечта - и опекаемый, младший. И Левий Матошина не может простить Прокуратора. Пергамента он ему не отдает совершенно сознательно - осознает важность просьбы, но - простить не может. Искренне хочет убить Пилата, но тут Афраний в боевой стойке - нет, не выйдет.
А Прокуратор был бы рад - хорошо бы убили, потому что он больше не может, он закончился вместе с Иудой (на самом деле - закончился еще на Приговоре, но виду не показывал). А вот теперь - да, хоть бы уж убил кто...
Но нет, его не убьют - придется идти в Бессмертие самому. Одному. Всегда один.
Один - на балу. Слепнет, мечется, а толку-то? не вырваться из этого круга, только - встать.
И финальная молитва - прежде всего об избавлении от этого груза - когда всегда один, когда за все отвечаешь сам, без малейшей помощи Свыше. "Никогда ни о чем не просите тех, кто сильнее вас" - это все ложь Воланда. Наконец-то - просит, наконец-то открыто признает, что сам и один - больше уже не может, невыносимо.
И становится свободен - идет к Нему.
...Так, остальное - завтра.
История опять поменялась и опять сместились акценты: сменился исполнитель роли Иешуа (сегодня был Лакомкин) и, соответственно, поменялся Левий (теперь - Матошин).
И История Пилата снова развернулась очередным углом.
...Головная Боль - о, да. С крайнего места слева видно, как Пилат натыкается на колонну и с усилием приходит в себя, включаясь. И слышен звук, который он тянет - не стон, стон себе позволить нельзя, а эдакий... выдох - долгий-долгий. Но включиться - надо, и, внезапно оказывается, что Пилат - очень... жив. Потому что при виде этого юноши Иешуа - его откровенно накрыло.
Когда Иешуа играл Задохин - это было просто и естественно: перед тобой Истина - как не полюбить-то? Истина - гораздо больше тебя. А с Иешуа-Лакомкином - по-другому: это внезапно - обычная, простая человеческая любовь и сочувствие. Кажется, Пилат встретил тут свою Мечту об Истине - самой Истины он еще не видит, но вот этот человек - который его сильно младше, который явно не слишком опытен, который физическую боль держит хуже, чем привычный Пилат - с его словами о Храме Истины и о том, что все люди добрые - это такая Мечта. Совершенно недостижимая - таких в окружении Пилата нет, такие ему никогда не встречались, и все, что Иешуа говорит - противоречит непосредственному, наблюдаемому опыту. И в этой своей Мечте Пилат одинок (с Афранием они скорее партнеры, чем друзья - спиной к спине драться привычны, а вот лицом к лицу разговаривать - не выходит, да и потребности нет). А Мечту нельзя не полюбить, и после снятия Головной Боли Пилат некоторое время совершенно счастлив тем, как удачно все складывается: вот нашел такого прекрасного человека, нашел решение - увезти его к себе в Кесарию, там - оградить от опасностей и поговорить без помех, рассмотреть...
И забыл о том, что - Мечта, ей не стать реальностью, Царство Истины - никогда не настанет (голос у него сел и половина реплик была без голоса, после того, как прозвучали слова об оскорблении величества). И юноша - при всей своей прекрасности - дурак, дурак, сам же погубит себя этой своей дурацкой верой, и дурацкой упертостью, а что делать-то? Ты - главный, тебе - разруливать. Тем более, что вот и Голова прошла, мысли прояснились, сил - должно хватить.
На второй сцене я словила странное: меня накрыло физическим ощущением ужаса. Понятия не имею, что это было и откуда, потому что я закрылась, когда начала терять контакт с реальностью, но если раскладывать по получившейся истории - да, это Пилат шел разговаривать с Кайифой, четко зная, что это самый главный разговор его жизни. Что он, Пилат, отвечает за сложившуюся ситуацию, отвечает за свой приговор, отвечает за этого юношу, он - один - на острие этой иглы, и это вдруг - дико страшно. Потому что раньше всегда справлялся, привык быть главным, а тут давит предчувствие, что - может и не справится.
И не справляется, да. Потому что один - против Кайифы, против всей Иудеи, даже против Иешуа, который не сделал, дурак, того что от него требовалось, чтобы спастись - вся эта тяжесть на плечах одного Прокуратора, и цепляться - не за что. И он выходит на Приговор, а сбоку видно (с середины зала это не так заметно), как дергаются плечи - как позвонки один за другим из спины вылетают. Однако из без позвоночника, опираясь на воздух - попытается. На "Га-Ноцри" была пауза. Раньше она звучала молитвой, сейчас - нет: человеческая любовь, человека - к человеку, старшего - к младшему... И ее оказывается - недостаточно. Не смог.
А привычка держать себя - побеждает. Прокричав: "Варраван!" - он пытается выпрямиться: уже все, сделано, надо - вот это - принять и как-то... дальше. Только его выгибает назад дугой, судорогой, потому что дальше, с этим - нельзя.
... Можно. В первой сцене второго действия он снова вполне Прокуратор - собран, деятелен, планы строит... Кажется, просто старательно гонит от себя осознание - например, чтобы доделать дела: Казнь, Похороны, Месть. Потому что если вдруг позволить себе остановиться и впустить в себя Бессмертие - то тут же и станет ясно, что хребет-то - упс...
А во второй сцене - таки упс. Все, все сделал, больше держать себя нет нужды. И он движется теперь медленно и осторожно (как под водой, да). Потому что это Дно - и ниже уже будет только бал у Сатаны. Потому что тут уже нельзя - да и смысла нет - держать какое-то лицо (ну то есть по инерции-то держит, но это именно - инерция), потому что вот услышать отчет Афрания, услышать о Погребении - и все.
Афраний в этот раз не хромал - потому что Иуду мочил явно Прокуратор самолично. Потому что это опять то, что он может и должен сделать - сам. Один. Как всегда - сам и один, под свою ответственность.
Матошин-Левий. Говорит с Прокуратором отчетливо на равных - с ненавистью. Они оба старше Иешуа, для обоих Он - одновременно недостижимая Мечта - и опекаемый, младший. И Левий Матошина не может простить Прокуратора. Пергамента он ему не отдает совершенно сознательно - осознает важность просьбы, но - простить не может. Искренне хочет убить Пилата, но тут Афраний в боевой стойке - нет, не выйдет.
А Прокуратор был бы рад - хорошо бы убили, потому что он больше не может, он закончился вместе с Иудой (на самом деле - закончился еще на Приговоре, но виду не показывал). А вот теперь - да, хоть бы уж убил кто...
Но нет, его не убьют - придется идти в Бессмертие самому. Одному. Всегда один.
Один - на балу. Слепнет, мечется, а толку-то? не вырваться из этого круга, только - встать.
И финальная молитва - прежде всего об избавлении от этого груза - когда всегда один, когда за все отвечаешь сам, без малейшей помощи Свыше. "Никогда ни о чем не просите тех, кто сильнее вас" - это все ложь Воланда. Наконец-то - просит, наконец-то открыто признает, что сам и один - больше уже не может, невыносимо.
И становится свободен - идет к Нему.
...Так, остальное - завтра.
